Трое
Однажды, темной мокрой ночью...
Однажды, в городе...
Однажды, под светом разбитых фонарей и тусклых отблесков звезд...
Когда темно–синий бархат ночного неба безнадежно вымок и казался почти черным, а звезды вытирали капли дождя со слегка запотелых серебристых лиц, кто–то неведомый мне сделал три шага по шуршащему влажным мусором асфальту. Раз.
В городе грязных улиц, изломанных изгородей, выжженной травы и больных людей кто–то тихо вздохнул и обреченно шагнул в запачканную городом темноту. Два.
Под разбитыми фонарями, дымом зачумленого неба, светом выщербленых планет и пошлым блеском неона еще один неизвестный глухо взмахнул потрепаными крыльями и нырнул в душный воздух. Три.
Однажды.
В заброшеном углу, под заляпаной грязью и нечистотами стенкой, за ободраным кустом пропитаного водой парка, сошлись три калеки.
Трое убогих кутались в грязное тряпье, в остатки когда–то былых пышных одежд, ставших теперь всего лишь драными лохмотьями. Они жались друг к другу от холода и ветра, от хлестких струй мутного дождя и неясной темноты вокруг. Судорожно дыша, цеплялись мокрыми озябшими пальцами за чужие плечи. Потоки воды лились им за шиворот с обессиленных грозой листьев и стекали в липкую грязь, питая сорную траву под ногами.
– Чудо! Чудо из чудес, – нелепый возглас возвестил о первом калеке, нарушив дрожащим голосом шум вздорных капель. Чудо из чудес! – продолжил он. А остальные молчали, лишь крепче прижимаясь тощими телами.
– Я был глух. Глух как бочка, как бездушное железо, как мертвое дерево. Я был глух и несчастен. Я был беден и собирал подаяние, и едва ли мне хватало его на хлеб, – трясущаяся ладонь с трудом протянулась вперед, подставляя затертые медяки равнодушной тьме. Словно больная крыса, я перебирался из одной грязной норы в другую, бедствуя и голодая. Но я был глух. И мир казался мне прекрасным. Люди были добры, ветер ласково шептал мне слова утешения, птицы заливались чудеснейшими песнями. Я слушал удивительную музыку и чарующие голоса, чистый звонкий смех и ободряющие теплые слова. Я слушал. Мне снились сны, сотканные из красивейших нот, грозное ворчание неба и высокий перестук воды, спотыкающейся о камни. И я мечтал, страстно, со всей силой мечтал о том дне, когда услышу наяву всю красоту, что меня окружала, я мечтал, когда откроются мои уши – сколь богатым и счастливым я стану. Я мечтал... О чудо из чудес! – снова возгласил старческий голос, жалко сломавшись на последнем слове. Сегодня моя мечта стала былью. Я слышал, друзья мои. Я слышал тупой перестук капель об асфальт, я слышал утробный рык машин, мчащихся с воем мимо меня, я слышал злобную ругань на улицах и хриплый писк воробьев. Моя жажда напоила меня досыта... Теперь я слышу, но у меня отняли мое сокровище, расплатившись им за чудо. Теперь я беден, а чудо оказалось грязью. Прошлое, я не желаю больше жить.
И небо рушилось во тьму грохотом водопада, словно желая вернуть несчастному его богатство, словно желая оглушить его навечно. Но сделанного не воротишь, и быть посему.
– Я был нем, – гулко разорвал ткань тишины второй голос. И бродил по улицам, желая говорить с людьми. Я хотел выплеснуть на них поток журчащих слов, расстелить мягкий ковер рассказа, заплести диковинный узор сказок. Поделиться тем, что знаю, помочь, вылечить, облегчить. Ведь они еще столько не знают – думал я, и я сделаю их счастливыми. Сотни устройств, что облегчат им жизнь, знания, что вылечат их больных и помогут не стареть до самой смерти. Я был вместилищем всего нужного им, всего необходимого, полезного и прекрасного. Мое сердце разрывалось и я был одержим своим голосом. Я видел, слышал, но чувствовал, будто меня нет. Будто невидимка, на которого никто не обращает внимание, не слышит его слов, не замечает его присутствия – как невыносимо больно было мне от подобного существования! Я был нищ и несчастен, я голодал, но крохи собранной милостыни раздавал другим нищим, желая хоть в чем–то облегчить их участь. Видя как страдают они, страдал я. Будучи везде и нигде одновременно, присутствуя во всем и незамеченный никем – я видел множество смертей и рождений, бед и болезней. Я видел тех, кто несчастней меня стократ и был не в силах даже дотронуться до них. Меня не слышали и не видели. Скитаясь, я пришел в этот город и сегодня... Чудо из чудес! – сквозь тугой кашель прорвалась насмешка обреченного. Мой голос сжег меня дотла. Я заговорил. Я говорил с первым встречным. С прохожими, учеными, рабочими, детьми и матерями, страждущими и больными, веселыми и грустными. Я говорил страстно, громко, захлебываясь собственным голосом и говорил тихо, уверенно, убежденно, спокойно. В ответ мне несся лишь сухой перестук костей...
Я был нем и заговорил. Но теперь мне нечего им сказать. Я был беден и собирал подаяние, но теперь я слишком богат для этого. Будущее, я никому не нужно.
И ветер взвыл, выкручивая руки деревьями, сливая их стоны со своим бессильным криком, с шумом истрепаных крыльев. Уставший навечно, быть посему.
– Я был слеп, – чуть хрипловатый, сбивающийся голос полетел камнем в стену дождя. Я не знал и не видел, блуждая и падая лишь хватал руками воздух. Я не мог знать, потому что был слеп. Я ничего не мог делать, связанный по рукам и ногам тьмой, что обступала меня. А звуки, что меня окружали, водили непонятный хоровод, сбивая с толку. Я шлялся из угла в угол, даже не зная об этом, и мне не было до этого дела. Что–то невнятное, непонятное и непонятое клубилось внутри меня, силясь вырваться. Не видеть. Не знать. Не помнить. Не делать. Меня убивало все, все что я мог ощутить, все, что мог услышать, все, что мог подумать. Измотанный, избитый, измученный, дойдя до вершины отчаяния – желал умереть. На грани, я заглянул в глаза своей смерти, стоя с ней один на один, лицом к лицу – и никого не было во всем мире, кроме нас. На дне ее глаз клубилась тьма. Тогда я понял, что пропасть между нами не так уж велика...
Чуда не было, – голос с треском сломал звенящую тишину. Просто я сошел с ума. Я обезумел, и смерть с уважением кивнула мне. Я был слеп, но я – знал. Безумие наделило меня знанием, стократ заменило мне зрение, прилипло памятью и освободило. Я знаю то, что станет чушью, глупостью, нелепицей, истиной, вырвись оно с моим голосом в этот мир. Я знаю... Я был слеп.
Мои глаза, моя сила, мои руки, мой голос, мой слух – безумие. В этом городе убийц и воров я не могу знать, видеть и делать – лишь разуметь собственное ничтожество. Под сизым небом затоптанной земли, среди лжецов и лицемеров, среди ханжей и потаскух мне должно лишь ползать жалким червем, стеная о красоте и любви. С опаской пробираясь под чужими словами, осторожно лавируя между их снами и чувствами, утопая в их липких путанных мыслях мне остается лишь молить о внимании, выпрашивать милостыню, надеясь на чудо.
Простите меня, друзья... Не буду. И – не могу, потому что пинком отшвырнул милостыню чуда. Просто... Скоро поднимется заря. И все будет по–другому, иначе. Я, здесь и сейчас, и мне остается лишь делать то, что хочу, не имея выбора стать чем–либо иным кроме Настоящего.
В густой тишине уходящего с легким шелестом дождя, боясь пошевельнуться, выдавая себя лишь облачками дыхания, сидели трое. Ждали рассвета.
Несмелый, розоватый жар опалил краешек неба, открывая сверкающую грань утреннего солнца. Дождь затихал, исчезая вместе с ночью. Возле слипшихся от воды листьев куста, на мокрой траве сидели трое. Двое, тесно прижавшись к друг другу, обхватив костлявыми пальцами бледные плечи, едва прикрытые промокшими клочьями тряпок. Третий же... Осторожно открыл лицо первого, отведя прочь спутанные волосы. Дотронулся до бледной шеи. Тихо вздохнул. Второй калека был так же бледен и холоден, как первый.
На автобусной остановке возле парка он поймал за плечо раннего прохожего.
– Эй! Там двое... – чуть сбился, – два человека умерли... от холода. В парке, – показал рукой.
Парень от неожиданности остановился и оглядел крепкую фигуру молодого мужчины в потертых джинсах и безалаберной футболке. Мельком бросил взгляд на лицо и отшатнулся. Широко открытые глаза пронзительно–голубого оттенка беспорядочно шарили по его лицу, цепляясь за него темными провалами зрачков.
– Ты что, су... слепой? – сдавленно брякнул тот.
– Я слеп, – уголки рта едва заметно поползли вверх. Но мое безумие делает меня зрячим. А тебе, – сумасшедший взгляд впился в его лицо, безошибочно найдя чужие зрачки, – скоро тебе не понадобятся глаза.
Под светом утренней зари, возле старого больного парка стоял ошеломленный человек, тупо уставившись вслед хохочущему безумию, что уверенно шагало навстречу солнцу.
Tigra Creativ
09.11.06